Неточные совпадения
В темном,
холодном карцере не было ни
кровати, ни стола, ни стула, так что посаженный сидел или лежал на грязном полу, где через него и на него бегали крысы, которых
в карцере было очень много и которые были так смелы, что
в темноте нельзя было уберечь хлеба.
Один остался
в светелке Петр Степаныч. Прилег на
кровать, но, как и прошлую ночь, сон не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги дрожат,
в ушах трезвон,
в глазах появились красные круги и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул
в светлицу ночной
холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч и, глаз не спуская, стал глядеть
в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «Не добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
Гигиена рекомендует не ставить
в спальне
кровати между окном и печкою: спящий человек будет
в таком случае находиться
в токе воздуха, идущем от
холодных стекол окна к нагретой печке, а это может повести к простуде.
Али что не слышно мне дыханья ее с постели стало, али
в темноте-то разглядела, пожалуй, что как будто
кровать пуста, — только встала я вдруг, хвать рукой: нет никого на
кровати, и подушка
холодная.
Я присел на
кровати,
холодный пот выступил у меня на лбу, но я чувствовал не испуг: непостижимое для меня и безобразное известие о Ламберте и его происках вовсе, например, не наполнило меня ужасом, судя по страху, может быть безотчетному, с которым я вспоминал и
в болезни и
в первые дни выздоровления о моей с ним встрече
в тогдашнюю ночь.
Я сидел на полу возле
кровати — какой отчаянно-холодный пол — сидел молча. Мучительный холод снизу — все выше, все выше. Вероятно, такой же молчаливый холод там,
в синих, немых междупланетных пространствах.
Проститься с ней? Я двинул свои — чужие — ноги, задел стул — он упал ничком, мертвый, как там — у нее
в комнате. Губы у нее были
холодные — когда-то такой же
холодный был пол вот здесь,
в моей комнате возле
кровати.
В 6 часов утра дежурный надзиратель безмолвно проходил вдоль
кроватей, стуча рукою по громозвучным их дверцам, и тогда — о горе! — приходилось из нагретой постели, накинув халат, бежать по
холодным сеням
в свою палату, где неуклюжий на вид чухонец Мерт успевал уже, дурно ли хорошо ли, перечистить платье и сапоги.
Небывалое волнение охватило ее, когда она наклонилась к нему и взяла руку, уже налитую водой,
холодную. Перед ней полумертвец, а она боится, как бы он не проник ей
в душу, каким-нибудь одним вопросом не распознал: с какими затаенными мыслями стоят они с матерью у его
кровати.
Из комнаты выходит наш герой,
И, пробираясь длинным коридором,
Он видит Катерину пред собой,
Приветствует ее
холодным взором,
И мимо. Вот он
в комнате другой:
Вот стул с дрожащей ножкою и рядом
Кровать; на ней, закрыта, кверху задом
Храпит Параша, отвернув лицо.
Он плащ надел и вышел на крыльцо,
И вслед за ним несутся восклицанья,
Чтобы не смел забыть он обещанья...
В тот самый вечер, как сходка, выбирая рекрута, гудела у конторы
в холодном мраке октябрьской ночи, Поликей сидел на краю
кровати у стола и растирал на нем бутылкой лошадиное лекарство, которого он и сам не знал.
Стаканыч пожал его
холодную, негнущуюся большую руку и, вернувшись на свою
кровать, сел за прерванный пасьянс. И до самого обеда оба старика не произнесли больше ни слова, и
в комнате стояла такая, по-осеннему ясная, задумчивая и грустная тишина, что обманутые ею мыши, которых пропасть водилось
в старом доме, много раз пугливо и нагло выбегали из своего подполья на середину комнаты и, блестя черными глазенками, суетливо подбирали рассыпанные вокруг стола хлебные крошки.
Она его всем своим
холодным корпусом замещала, и я с особой усладой тайного узнавания прижималась к ней стриженым, горячим от лета, затылком, читая Валерии вслух запрещенные матерью и поэтому Валерией разрешенные —
в руки данные — «Мертвые Души», до которых — мертвецов и душ — так никогда и не дочиталась, ибо
в последнюю секунду, когда вот-вот должны были появиться — и мертвецы и души — как нарочно слышался шаг матери (кстати, она так никогда и не вошла, а всегда только,
в нужную минуту — как по заводу — проходила) — и я, обмирая от совсем уже другого — живого страха, пихала огромную книгу под
кровать (ту!).
Вдруг я заметил, что я давно уже без варежек, вспомнил, что уж полчаса назад скинул пальто. Изнутри тела шла крепкая, защищающая теплота. Было странно и непонятно, — как я мог зябнуть на этом мягком, ласкающем воздухе. Вспомнилась противная, внешняя теплота, которую я вбирал
в себя из печки, и как это чужая теплота сейчас же выходила из меня, и становилось еще
холоднее. А Алешка, дурень, лежит там, кутается, придвинув
кровать к печке…
Рожа юноши-критика опять выглянула из-за огненного знака и ехидно улыбнулась. Перекладин поднялся и сел на
кровати. Голова его болела, на лбу выступил
холодный пот…
В углу ласково теплилась лампадка, мебель глядела празднично, чистенько, от всего так и веяло теплом и присутствием женской руки, но бедному чиноше было холодно, неуютно, точно он заболел тифом. Знак восклицательный стоял уже не
в закрытых глазах, а перед ним,
в комнате, около женина туалета и насмешливо мигал ему…
Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую
холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босою ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь
в избу, где лежал князь Андрей.
В избе этой было темно.
В заднем углу у
кровати, на которой лежало что-то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.